click fraud detection

На главную >
 

Рожков Вячеслав Зиновьевич
«Сказки Пушкина»

Здравствуйте, дорогие читатели!

У лукоморья дуб зеленый; златая цепь на дубе том:
И днем и ночью кот ученый все ходит по цепи кругом;
Идет направо – песнь заводит, налево – сказку говорит.
Там чудеса: там леший бродит, русалка на ветвях сидит;

Там на неведомых дорожках следы невиданных зверей;
Избушка там на курьих ножках стоит без окон, без дверей;

Там лес и дол видений полны;
Там о заре прихлынут волны на брег песчаный и пустой,
И тридцать витязей прекрасных чредой из вод выходят ясных,
И с ними дядька их морской;

Там королевич мимоходом пленяет грозного царя;
Там в облаках перед народом через леса, через моря
Колдун несет богатыря;

В темнице там царевна тужит, а бурый волк ей верно служит;
Там ступа с Бабою Ягой идет, бредет сама собой,
Там царь Кащей над златом чахнет;
Там русский дух... там Русью пахнет!

Сказки Пушкина

Человек измеряется не с ног до головы, а от головы до неба
Конфуций

Когда читаешь магические строки «Лукоморья» – десятый, двадцатый, сотый раз, – в какой-то момент наконец понимаешь, почему «Пушкин – наше все». Галлюциногенные древние чудеса дикого, талантливого и воинственного народа, у которого то ли воображение слишком богатое, то ли родная природа, то ли и одно и другое, – собраны юным (двадцатилетним!) городским интеллигентом в такой мощный, многоликий и красивый образ, что уже не так страшно и русского духа нюхнуть. А дух-то непростой, тяжелый, пряный, со звериными нотками, с оттенками земли, дерева, металла и ладана, с дымком колдовского зелья, привкусом крови и долгим хмельным послевкусием.

Но искусство облагораживает все, чего касается. Это чудесный, спасительный, по-настоящему волшебный фокус: раз – и страхи и мечты действительности превращаются в сказочные образы и видения. И не боязно уже, даже любопытно. Ммм, а что там дальше? Кто превратился в жабу? А что Баба-яга говорит Серому Волку? Осторожно, в яйце – иголка! И кто кого убил: царевич Кащея или Кащей царевича?..

Фантасмагория народного вымысла могла быть материализована только народным же промыслом. Палехская жанровая роспись на темы «Сказок Пушкина» – тоже в своем роде фантасмагория, навеявшая массу ассоциаций. Это своеобразный культурно-исторический квест.

Прежде всего не стоит обманываться привычной «шкатулочностью» письма – работа на самом деле масштабная, двухметровая*. В шкатулке с такой гигантской крышкой можно было бы хранить и Василису Прекрасную с Серым Волком, и Бабу-ягу со ступой.

Дело в том, что палехские художники, которых считают миниатюристами, на самом деле монументалисты: их стиль, их мастерство – прямое наследие опыта иконописных мастерских, которыми те места славились не один век. Шкатулочки из папье-маше и прочая мелочевка – это послереволюционная коммерческая находка для выживания, а до этого местные мастера писали иконы и расписывали церкви.

Живописные и композиционные приемы «Сказок Пушкина» по всем канонам иконографические, и выходит – в некотором роде, «по наследию» – это икона (да простят меня люди верующие, я сейчас не о вере, а об иконографии).

Икона русского духа, и уже Пушкин – его стержень, основной мотив, «базовый элемент». И такой русский дух – с оттенками свежего шального вдохновения, со звенящими нотками лиры щедрой музы, с ароматом волшебной пыльцы крыльев гения – лично мне нравится намного больше.

И ведь не то чтобы празверя сказочного русского духа освежили одеколоном и причесали – нет, нашего зверя не причешешь и не приручишь, но живительный кислород искусства облагораживает – точно.
 
А черный лак картины с золотистым мерцанием красок между тем навеял образы другого духа – чужеземного. Роспись с лаком – изобретение китайское, незапамятных времен. Считается, что изделия китайских мастеров распространились и обрели известность в Японии, потом в Европе, а уж оттуда в Россию их и моду на них привез Петр Первый. Наши умельцы переняли технику и технологию и оформляли в «восточном стиле» и дворцы, и предметы интерьера. Но поскольку мы не китайцы и не Европа – здесь «все ваше стало наше».

Сочетание строгого иконографического Пушкина, сидящего в окружении своей своеобразной творческой «семьи» – исчадий русского духа, с черно-лаковым фоном, имеющим древние китайские корни, показалось мне настолько удивительным, что напомнило еще одного, столь же известного, как Пушкин, и столь же любимого-нелюбимого народного героя другой великой страны – Конфуция, который всю жизнь пытался воспитать и облагородить жесткий и не менее звериный, чем русский, китайский дух.
 
Моцартоподобный шкодник, вышколенный придворный, некрасивый, мудрый, талантливый русский; и серьезный учитель, вышколенный придворный, некрасивый, мудрый, талантливый китаец. Возможно, они по-разному видели и свою миссию, и социальную роль, но остались в истории и культуре своих стран скучно-обязательными и неотъемлемо важными элементами национального духа. Обоих почитают гениями, но немного найдется умников, прочитавших и одного, и второго «от и до», хоть в совокупности это довольно мало текста: Пушкин прожил не так долго, а слова Конфуция были записаны его учениками и составляют, в сущности, одну книгу. А если взять всего Пушкина в однотомнике (такие издания встречаются) – то у него тоже получится одна книга. Можно осилить… И мир станет очевидно прекраснее. Рядом с такими личностями невозможно чувствовать себя одиноким. Глупым. Несчастным. Потому что острослов Пушкин тут же высмеет это:

Нет ни в чем вам благодати,
С счастием у вас разлад,
И прекрасны вы некстати,
И умны вы невпопад.

А благородный муж Конфуций постарается степенно пояснить: «На самом деле жизнь проста, но мы настойчиво ее усложняем… Живи так, как хочешь ты, а не как ожидают от тебя другие. Не важно – оправдаешь ты их ожидания или нет, умирать ты будешь без них. И свои победы одержишь сам!» Конфуций, проживший вдвое дольше Пушкина, много времени провел в качестве советника и учителя при дворах вельмож и даже занимал пост министра правосудия. Когда его, как и нас, в семь лет отдали в школу, там (две с половиной тысячи лет назад) обязательным было освоение шести умений: следовать ритуалам, слушать музыку, стрелять из лука, управлять колесницей, писать и считать. А в возрасте 20 лет он сам стал учителем, «первым педагогом Поднебесной». И ученики, которые после смерти Конфуция записывали и обобщали все им сказанное, пришли к мнению, что их учитель обучал четырем вещам: словесности, благонравному поведению, преданности и доверию. Он считал это самым главным и вообще мечтал об идеальном, гармоничном обществе – подобии большой семьи. Дети (народ) почитают старших (власть имущих), а те, мудрые и благородные, пекутся о детях. И царят в этой большой семье любовь и взаимное доверие. Согласие достигается не принуждением или устрашением, а тем, что каждый по доброй воле честно выполняет свои обязанности… Нет, Конфуций не был «книжным» идеалистом. Социальная роль министра правосудия и царедворца приучила его к тому, что «если долго сидеть на берегу реки, можно увидеть проплывающие трупы врагов». А учеников он честно предупреждал: «В страну, где жить опасно, не входите. В стране, где царит смута, не живите. Если мир живет по правде, будьте на виду, а если правды в нем нет – скройтесь». Ведь в Китае, как и в России, жить всегда было непросто… А с иконографическими «Сказками» Конфуция роднит еще и то, что и он сам, и его учение канонизированы, философская система конфуцианства стала практически религией, наравне с буддизмом и даосизмом.
 
Мой ассоциативный квест по картине «Сказки Пушкина» должен бы затронуть еще и Византию, чтобы приобщиться к источнику иконописного палехского стиля; древнюю народную мифологию – прародительницу разнообразных видений из сюжета «Лукоморья»; раскрыть непростые судьбы живописца и его произведений. Все эти темы – самое меньшее, что приходит на ум при взгляде на картину. Тысячелетия творческих и жизненных усилий человечества понадобились, чтобы создать это произведение.

И столько же нужно «пройти», чтобы стать его достойным сопереживателем – зрителем, способным считывать культурные коды. «Путь в тысячу миль начинается с одного шага» – подталкивает в спину педагогичный Конфуций, а Пушкин звенит золотой цепью, мечтательно поглаживая ученого кота:

О сколько нам открытий чудных
Готовят просвещенья дух
И опыт, сын ошибок трудных,
И гений, парадоксов друг...

* Размер работы 164 см х 275 см.

От Издательского дома «БиНО»
Анна Владимировна Щетинина