click fraud detection

На главную >
 

Оссовский Петр Павлович
«Уж небо осенью дышало»

Здравствуйте, дорогие читатели!

Когда кажется, что сейчас особенные времена и вокруг происходит нечто невообразимое и небывалое, – это значит, что мы просто плохо знаем историю. Почему-то одна из наук, важнейших для понимания причуд человеческого бытия, не считается таковой ни в школе, ни в жизни. Даже собственные семейные хроники не всегда нам известны – такова уж наша национальная реальность. А оказавшись в гуще глобальных событий, вообще теряемся, негодуем, удивляемся: что ж такое, как же так, не может быть! Но чем удобна для человечества культура – она слой за слоем, век за веком собирает все, что мы не замечаем в будничной суете, – собирает, называет и хранит. И волей-неволей приходится пользоваться этими общими слоями, называть одинаковыми именами, говорить на общем языке.

Уж небо осенью дышало...

Школа большинству из нас изрядно подпортила восприятие не только истории, но и литературы (проигнорировав к тому же изобразительное искусство как явление). К примеру, живой, теплый, озорной и страдающий, трепетный Пушкин – не человек, а мертвый пиит, набор штампов: национальный бренд, «наше все», причем, что такое это «все», мало кто помнит. Что-то скучное и ненужное, в общем, как и все наше. Единственной возможностью прочесть Пушкина остается попадание на необитаемый остров без телевизора и интернета с книгой стихов, а это крайне маловероятно. Среди штампов о Пушкине еще темная история дуэли то ли с Дантесом, то ли с Данзасом; любовные интрижки, красавица жена, куча детей и Болдинская осень. Что за осень, почему осень? У нас тоже осень. Что случилось такого важного осенью 184 года назад? Это ведь не так много, всего четыре поколения. Сейчас еще жив единственный прямой праправнук Пушкина (среди сотен других потомков), правда, у него нет детей, и на нем прерывается мужская линия рода. А 184 года назад, 31 августа 1830 года, покачиваясь на рессорах кареты, тридцатилетний, еще неженатый и бездетный Пушкин отправился в четырехдневный путь из Москвы в Нижегородскую губернию, в свою знаменитую осень. Он помолвлен с семнадцатилетней На­таль­ей Николаевной Гончаровой. Друзья шутят, что он «пленен, очарован, огончарован» своей невестой, но Натали – бесприданница, а Пушкин, только выпутавшись из долгов, опять задолжал, участвуя в похоронах только что умершего дяди. «Моя женитьба на Натали (которая, замечу в скобках, – моя сто тринадцатая любовь) решена. Отец дает мне 200 крестьян, которых я закладываю в ломбард...», – для чего и нужна была поездка в то самое Болдино, сельцо родового имения Пушкиных. Раздраженный необходимостью устраивать дела, поэт надеялся управиться за месяц и вернуться к невесте, но в то же время, когда Пушкин въехал в Болдино, в Москву пришла эпидемия холеры – смертельно опасной болезни в те негигиенические, дофармацевтические времена. Из 300 тысяч населения умерло около пяти тысяч зараженных. «Из шумной, веселой столицы Москва превратилась в пустынный, безлюдный город. Полиция силой вытаскивала из лавок арбузы, дыни, ягоды, фрукты и сваливала в вырытые за городом ямы, наполненные известью. Безмолвие улиц прерывалось стуком колес карет, перевозящих больных и трупы». Эпидемия переросла в холерные бунты: темный испуганный народ убивал врачей, жандармов, офицеров, чиновников, обвиняя правительство в отравлении воды и провизии. «Я теперь как будто за тысячу, по крайней мере, лет назад, мой любезнейший Александр Сергеевич, – писал Пушкину приятель-очевидец. – Как свиреп в своем ожесточении народ русский! Жалеют и истязают; величают вашим высокоблагородием и бьют дубинами, – и это все вместе». Москву закрыли для въезда и выезда, оцепили карантинными постами, и до самой зимы Пушкину не суждено уже было выбраться из Болдино, и долго он не знал о судьбах оставленных в столице невесты и друзей.

А надо сказать, что холера – это только часть беды. Летом 1830 года всю Европу охватила другая эпидемия – революционная. Начавшись свержением режима во Франции, волнения перекинулись в Германию, Италию, Бельгию, Польшу. Россия, только закончив войну с Ираном и Турцией и присоединив к себе территории Закавказья, этой осенью готовилась к войне сначала с Бельгией, а потом с восставшей против царизма Польшей (война с Польшей таки начнется через год, и в результате Царство Польское станет российской провинцией).

И тут-то Пушкину, застрявшему в глуши среди грязи и дождей, запить бы с горя, что ли, тяжко переживая от неизвестности о здоровье близких, о судьбах мира и родины. Лечь на диван и валяться в приступе интеллигентской хандры, забыв о привычках цивилизации, с вопросами «кто виноват?» и «что делать?» на устах. Но нет! Он стал писать. Через два дня после приезда он датировал готовое стихотворение «Бесы» и в течение трех месяцев этой тревожной осени писал каждый день. Сейчас, когда все сохранившиеся почеркушки Пушкина изучены и упрятаны на хранение, когда мы знаем все, что он написал, и нового – увы – не появится, мы можем как бы заглядывать ему через плечо, проговаривая его строчки раньше, чем он их допишет там, в 1830-м. Мы можем «вместе» закончить «Евгения Онегина» и «Маленькие трагедии», переписывать «Повести Белкина», «сочинять» любовную и философскую лирику – 50 произведений, все самое любимое, значимое и известное было рождено в одиночестве вынужденного сельского заточения. 50 произведений за три месяца – и стихи, и проза, и сказки, поэмы, критические статьи, бесконечные письма как единственная возможность близких и деловых контактов. Пушкин жил только литературными трудами и зависел от своих издателей.

Близкие войны, эпидемия, политическая неблагонадежность и дурная слава в свете, финансовые проблемы, висящая на волоске женитьба, отсутствие благ цивилизации (какой уж быт был тогда в деревне!), но муза, капризная и ветреная особа, припала, трепеща крылышками, к перу поэта и водила этим пером, вызывая волшебные образы, подбирая точные слова и фразы, которые стали нашим общим языком. Не среда и обстоятельства сделали эту осень «детородной», как писал сам Пушкин, а присущие ему духовная мощь, творческий накал, дерзкий ум и веселый нрав преобразили среду, использовали обстоятельства. Заставить его жить так, как он не хочет, невозможно, он будет бороться за свободу всю жизнь. В начале декабря Пушкин уехал-таки из промерзшего Болдино в ненадежной, поскрипывающей карете, увозя в простом дорожном сундучке часть нашего национального достояния. Слава музам, что и сундучок, и его хозяин, миновав холерную погибель, благополучно добрались до Москвы, и впереди еще ждали и счастье, и четверо детей, и труды, и слава, и... Но это уже другая история. Сейчас у нас еще осень, вдохновенная Болдинская осень.

Проблемы наши общечеловеческие с человеком Александром Пушкиным в основном схожи – они непреходящи. То одно, то другое, то все вместе мешает нам жить в покое и довольстве. И даже погода среднерусская у нас одна – суровая и промозглая, не балующая солнечными днями. И режим один. Но наше общее небо дышит, дышит плодотворной творческой осенью – в каждом деле, в каждой улыбке, в каждом слове. Ведь жизнь – это не вчера и не завтра; это всегда, каждый миг – только «сейчас». Какие бы ни были обстоятельства, всегда можно использовать их во благо, наполнив своей жизненной силой любую неблагоприятную среду. И, выходя на балкон или крыльцо своего дома под родное серое небо, чувствовать бодрящее вдохновенное дыхание новой и вечной своей Болдинской осени.

От Издательского дома «БиНО»
Анна Владимировна Щетинина