click fraud detection


Михайлов Олег Николаевич
«Золотая осень»

Здравствуйте, дорогие читатели!

Однажды, во время прогулки с друзьями по краю ослепительно яркого осеннего леса поблизости от дачи, в поисках грибов мы решили спуститься в небольшую яму-овражек, которых так много в наших переживших войну местах. Из-под заскользивших по склону ног, со сладким шуршанием погружавшихся в уютную толщу опавшей листвы, вперемешку с комьями земли неожиданно замелькали и покатились ко дну ямы какие-то черепки и осколки. Забыв о грибах и осенних красотах, с детским азартом и любопытством мы стали раскапывать рыхлые осыпающиеся стенки ямы свежим маникюром, а потом уже и наспех подобранными палочками и сучками. Палочки почему-то ломались, земля сыпалась в рукава и в обувь, сверху прямо в раскопы съезжали горы листьев, маникюр возвращался в первобытное состояние, но на дне овражка вырастала кучка найденных «сокровищ» и сгущалась тайна, которую захотелось разгадать. Позже мы вернулись на это место и разглядели заросшие молодняком вековые аллеи лиственниц и берез, древние кряжистые липы, посаженные кружком вокруг чего-то неведомого, давно исчезнувшего. Тут было старое поместье, и тайн у него оказалось немало.

Золотая осень

Всякий человек есть история, не похожая ни на какую другую.

А. Каррель

Деревни в этом уезде Московской губернии, как и везде, часто меняли хозяев и концу XIX века оказались во владении московской барыни, бездетной старой девы (забавно, что и в Москве я живу примерно в том месте, где находилась ее обширная усадьба с патриархальным укладом быта, многочисленными приживалками, богатыми конюшнями, каретными сараями, садом и огородом). Сама барыня, значимость которой состояла лишь в принадлежности к почтенному зажиточному роду, отдала ненужное ей подмосковное поместье своим племянникам, которым как раз суждено было не просто остаться в истории страны, но и сыграть важные роли в одно из смутных времен, которые в России, похоже, являются скорее нормой, чем исключением, – перед революцией 1917 года. Племянники старорежимной помещицы (а их поначалу было восемь) жили в казенной квартире при больнице, в которой служил их отец *, профессор офтальмологии, и поместье рядом с небольшой речкой – к ней как раз и ведут те самые аллеи, стройные линии которых мы разглядели в одичавшем и разросшемся лесу, – стало отдушиной для большой семьи.

Дети, как и было принято в дворянских семьях, получали домашнее образование – их учили арифметике, географии, истории, письму. Для изучения истории пользовались альбомом, который мы сейчас назвали бы скорее комиксом, – это была серия картинок с сопроводительным текстом, благодаря чему все легко запоминалось. Учили и музыке, и языкам – с французскими, английскими и немецкими гувернантами. Для чтения была специальная детская библиотека с «безопасными» книгами, одобренными семьей и учителями. К примеру, когда вышел из печати новый роман Толстого «Анна Каренина», вызвавший много споров в обществе, чтение его детям было запрещено, а девочкам и девушкам и вовсе категорически противопоказано. Домашняя учительница не просто с осуждением, а с ужасом рассказывала про какую-то взрослую барышню, которая прочла «это», и девочки позже, когда хотели кого-нибудь осудить, говорили: «Он читает “Анну Каренину”».

Мальчиков же таки отдали в классическую гимназию, где, по воспоминаниям одного из них, торжествовала в те годы цензура уже не семьи, а власти, и такие «опасные» для развития вольнодумства предметы, как литература и история, государство старалось всячески «обезвредить», опасаясь дурного влияния. Время и правда было переломное, вольнодумное. Московский университет, в котором отучились все юноши, уже потряхивало политическими волнениями. И тут судьбы детей благополучного московского семейства расходятся. Несмотря на то что каждый из них достиг успеха и положения в обществе, их жизни так или иначе трагичны – этим людям придется пройти сквозь крушение привычного мира, а некоторым и погибнуть.

Подмосковное поместье, земля которого интригующе рассыпала перед нами осколки ушедшего быта, перешло к старшему из сыновей, Василию **, увлекавшемуся охотой и рыбалкой. И тут наш краеведческий энтузиазм зашкалило от захватывающего факта – сюда, прямо сюда приезжал гостить Чехов. По этой же дороге, под этими же лиственницами, березами и липами, где бездумно и лениво топаем мы, топал и он с удочкой к реке – любимый классик, заядлый рыболов и небогатый трудяга, который хотел, но так и не смог купить себе домик в этих так полюбившихся ему местах по причине «безбожной дороговизны», что известно по письмам. Надо сказать, и сейчас не смог бы – чтобы купить подмосковную землю, лучше уметь считать, а не писать. А хозяин поместья был в родстве и дружбе и со Львом Толстым, подолгу жил в Ясной Поляне, встречаясь там со многими значительными историческими личностями. По воспоминаниям Василия, Толстой любил повторять и использовать в оценках чье-то изречение о людях: «Всякий человек есть дробь, где числитель – то, что он стóит, а знаменатель – то, что он о себе думает».

Благодаря одному кругу общения и дружбе с Толстым и Чеховым Василий мог наблюдать, как сиюминутная действительность преобразуется в литературную вечность: помещик по соседству с его подмосковным имением стал героем чеховского рассказа «Налим» и прототипом Гаева из «Вишневого сада», а один из друзей его отца – прообразом Стивы Облонского из пресловутой толстовской «Анны Карениной», и примеров этих едва ли не столько, сколько персонажей и сюжетов.

Василий был известным адвокатом и славился своим побеждающим ораторским искусством и кристальной, неподкупной честностью. По суждению современников, он умел «о малых вещах говорить просто и интересно, а о великих – просто и благородно». Общественная роль и жажда справедливости в смутные времена привели его в большую политику – в правительство и Государственную Думу. Его брат Николай *** сделал карьеру от простого чиновника до губернатора, а потом и министра внутренних дел, советника царя – перед самой революцией. Но они стояли на противоположных позициях. Гуманист и либерал Василий, пытавшийся спасти от самодержавия государство и справедливость; монархист и консерватор Николай, пытавшийся спасти от гибели самодержавие и государство, – в судьбах и жизнях двух братьев отразилась вся противоречивая эпоха, хоть общими у них были непримиримая честность и убежденность в своей правоте. Николай не пережил революции, Василий навсегда остался в эмиграции, но какая насыщенность бытия, какой накал интеллектуальной жизни, какое достоинство, в конце концов, чувствуются в них сквозь годы – они были прелюбопытнейшими личностями, эти владельцы «нашего» имения. Не в толщу опавших листьев, а в сгусток времени, истории, в глубины душ погрузились мы в том осеннем лесу.

Сейчас человек превратился в товар и рассматривает свою жизнь как капитал, который следует выгодно вложить. Если он в этом преуспел, то жизнь его имеет смысл, а если нет – он неудачник. Его ценность определяется спросом, а не его человеческими достоинствами: добротой, умом, способностями, талантами. Но ведь главная жизненная задача человека – «дать жизнь» самому себе, стать тем, кем он является потенциально. Самый важный плод его усилий – его собственная личность. И стремление к смыслу жизни – это стремление к своей значительности. К максимальным действиям.

Перебирая осколки тончайшей расписной посуды с клеймами известных фарфоровых заводов на уцелевших донцах, замысловатые части разнообразных стеклянных сосудов, найденные на месте имения, думалось об этих «максимальных действиях», о нашей решимости на них, о шутливой, но верной фразе одного умника: «Не ждите Страшного суда. Он происходит каждый день». Но главные слова, которые хочется сохранить, как клад, или вытатуировать у себя на лбу, сказаны человеком, пережившим еще один рубеж XX века – войну и концлагеря, хоть это уже совсем другая история:

«Нет такой ситуации, в которой нам не была бы предоставлена жизнью возможность найти смысл, и нет такого человека, для которого жизнь не держала бы наготове какое-нибудь дело. Возможность осуществить смысл всегда уникальна, и человек, который может ее реализовать, всегда неповторим».

* Маклаков Алексей Николаевич (1838–1905).
** Маклаков Василий Алексеевич (1869–1957).
*** Маклаков Николай Алексеевич (1871–1918).

От Издательского дома «БиНО»
Анна Владимировна Щетинина

 
На главную >