click fraud detection


Махонин Федор Емельянович
«Радость»

Здравствуйте, дорогие читатели!

Все мы помним, что «у природы нет плохой погоды». Но если бы существовал конкурс «Каждая погода благодать», то в номинации «Самый хмурый месяц» наверняка побеждал бы ноябрь – ненастный, промозглый, сумрачный. Да и настроение в ноябре под стать – невнятное, безрадостное, серо-мышиное какое-то. Хочется забиться в теплую темную норку и не вылезать из нее до самой весны. Почему? Неужели только потому, что на улице мокро и слякотно, что небо беспросветно серое, что туманная хмарь висит в воздухе, делая все вокруг бесформенным и безликим, что солнца нет и не предвидится? Но ведь это легко решаемые задачки: есть теплая непромокаемая одежда, есть яркие разноцветные зонтики, есть зажженные фонари и окна. Да, есть, только это какие-то «внешние» тепло и свет. Тело они, может быть, согреют, а вот душу – это вряд ли. А моросит именно изнутри – тихонько так, жалобно, слезливо. Вот ведь дела! Вся атрибутика успешной жизни присутствует, возможно, не «пять звезд», но и не хуже, чем у других, а радости почему-то нет. Может быть, мы просто разучились радоваться? А умели?

Радость

Радоваться! Радоваться!
Дело жизни, назначение ее – радость.
Радуйся на небо, на солнце, на звезды,
на траву, на деревья, на животных, на людей.
И блюди за тем, чтобы радость эта ничем
не нарушалась. Нарушается эта радость,
значит, ты ошибся где-нибудь –
ищи эту ошибку и исправляй.

Л. Н. Толстой

Было по-осеннему зябко. Деревья уже давно расстались со своими багряно-золотыми одеяниями и, нисколько не стесняясь, демонстрировали свои обнаженные формы. Непрекра­щаю­щийся дождь превратил их некогда пышные наряды в скукоженные буро-коричневые лохмотья, которые так и остались лежать под оголенными кронами. Налетевший ветер попытался растеребить слежавшиеся листья и покружиться с ними в фривольном танце, как он делал это буквально неделю назад, но так и не смог оторвать от земли эти отяжелевшие остатки былой роскоши. Совсем не расстроившись, он полетел дальше и начал заигрывать с прохожими, срывая с них накинутые от дождя капюшоны и выворачивая наружу зонтики. Народ заворчал, зачертыхался и торопливо начал приводить в порядок свои доспехи от непогоды. И только одна девушка рассмеялась, свернула зонтик, скинула капюшон и, подставив лицо дождю, а локоны ветру, начала кружиться посреди мокрого асфальта под какую-то свою, только ей слышную музыку. Сделав несколько изящных па между луж, она помахала сложенным зонтиком своим неожиданным партнерам по танцу и, оставив за собой шлейф из искорок радостного предвкушения, юркнула в кафе-«стекляшку», притулившуюся на углу жилого дома. Большая дверь медленно закрылась за ней, успев выпустить наружу облачко кофейно-шоколадного аромата, и все опять стало серо-будничным. И так вдруг захотелось понять, какую же мелодию услышала танцующая девушка, что намеченный маршрут был изменен, и стеклянная дверь выпустила еще одно ароматное облачко.

В кафе тихо играла музыка. Народу было немного – до шумного вечера было еще далеко, но все столики у огромных, от пола до потолка, окон были заняты. Пришлось сесть в уголке у стены, зато хорошо было видно всех, кто в зале. А вот и наша жизнерадостная девушка – сидит с подружкой и взахлеб рассказывает ей о каком-то своем приключении, и задорные искорки радости по-прежнему светятся вокруг нее, только теперь уже не от предвкушения, а от самого настоящего вкушения возможности поделиться своей необыкновенной историей с внимательной слушательницей. Эх, молодо-зелено! За соседним столиком в созерцании друг друга замерли двое влюбленных. Щебечущие подруги им нисколько не мешают – они их даже не слышат. Они за тридевять земель отсюда – утонули в голубых далях своих чувств. Их радость взаимного проникновения то сверкает золотыми всполохами, то разливается волнами цвета индиго. Плавали – знаем! А вот молодой человек – один за столиком, вдохновенно бьет по клавишам своего ноутбука. Пишет научную статью или сочиняет стихи – неизвестно, но улыбка удовлетворения, похоже, надолго задержалась на его губах. А рядом, как начищенная медная фанфара, блестит его радость, готовая вот-вот торжественно возвестить миру о новом творческом свершении. Да будет свет! И только седой мужчина в летах неотрывно смотрит в окно, словно видит там что-то кроме серой пелены дождя. На его столике стоит недопитый бокал вина, а поверх так и не развернутой газеты лежат очки в старомодной оправе. Но сам он не здесь, а где-то далеко-далеко – покачивается на серебристо-голубых волнах памяти вместе со своей тихой и грустной радостью воспоминаний. Да, были и мы когда-то рысаками.

За каждым столиком была своя радость – радость беспечной молодости, взаимной любви, творческой победы, светлых воспоминаний. Радость такая узнаваемая и понятная, но все-таки с чужого плеча. Чувство, что подглядываешь в замочную скважину, заставило смущенно отвести глаза от этой импровизированной сцены с радостными актерами и уставиться на стену напротив, благо она не пустовала – на ней висела картина. Ненавязчивая такая абстракция, без умопомрачительных цветовых взрывов и ассоциативных катаклизмов – так, что-то невнятно-геометрическое с невыразительным цветом. Но что-то в ней все-таки притягивало, чувствовалось какое-то скрытое движение, какая-то внутренняя многослойность. И главное – она звучала. Звуки-мазки хаотично накладывались друг на друга, образуя сумбур, словно музыканты оркестра настраивали инструменты перед концертом. Но эта какофония совсем не раздражала, потому что была уверенность, что через какое-то время диктор объявит номер, занавес откроется, дирижер вдохновенно взмахнет палочкой, зазвучит прекрасная музыка, и все сразу станет понятно.

К столику подошел официант, чтобы принять заказ. «Скажите, у этой картины есть название?» – «Конечно, – ответил он. – Она называется “Радость”». – «Вот как?!» И внезапно стих неблагозвучный шум разминочных рассуждений, и картина начала открываться – потихоньку, пока только на узнавание. Вот рассыпаны золотистые блестки беспечной молодости, тут серебрится на старых заезженных пластинках радость воспоминаний, здесь сине-голубые просветы страстной любви пробиваются сквозь серо-бурую рутину, а вот и радость найденного решения, готовая «эврикой» вырваться из уст победителя. И все эти волны радости – большие и маленькие, грустные и веселые, невинные и сладострастные – сливаются в едином водовороте, вращая колеса и двигая стрелки какого-то сложного механизма. Это радость? И тут пришло понимание: радостей на самом деле не много, а только одна – это радость жизни. Жизнь же многогранна, стало быть, многогранна и радость. Мы однажды приходим в этот мир со стандартным набором красок – их всего семь, но на жизненной палитре мы можем смешивать их, получая нескончаемое множество разных оттенков. И каким он будет, цвет радости на полотнах нашего бытия, зависит только от нас. Художники на этом вернисаже жизни мы сами, главное – не забыть открыть тюбики с краской и взять в руки кисть. И радость понимания, немного уставшая, но очень счастливая, до этого полупрозрачной дымкой неподвижно висевшая перед картиной, глубоко вдохнула в себя последние сомнения, витавшие над пустой кофейной чашкой, и полетела дальше – ведь еще стольким людям так много нужно понять в этой жизни. С картины упала последняя вуаль, и прекрасная мелодия, простая, как песня, и торжественная, как гимн, жизнеутверждающими волнами полилась в зал. Это запела сладкоголосая птица радости, до последнего скрывавшаяся на картине в зарослях абстрактных хитросплетений. Она запела оду «К радости»!

Радость, пламя неземное,
Райский дух, слетевший к нам,
Опьяненные тобою,
Мы вошли в твой светлый храм...

От Издательского дома «БиНО»
Галина Леонидовна Караваева

 
На главную >