click fraud detection


Исаенок Мария Ивановна
«Singer. Швейная машинка моей мамы»

Здравствуйте, дорогие читатели!

В стародавние времена люди верили, что все на свете живое. В камне живет дух камня, в ручье — дух ручья, и относиться к ним нужно соответственно: поклоняться, приносить жертвы или, во всяком случае, разговаривать и общаться на равных. Кое-где в отдаленных уголках такое трепетное и уважительное отношение к вещам живо до сих пор: вещь там — это хранительница родовой памяти, это то, что связывает поколения между собой. И оказавшись в гостях вот в таком старом доме, можно рассчитывать, что вам представят не только здравствующих членов семьи, но и дореволюционный резной буфет, который своими руками сделал прадед-краснодеревщик, и бабушкин сундук, в котором до сих пор хранятся вышитые ею скатерти и салфетки. «Так вот же она на фотографии вместе с дедушкой, какая красавица…», — и, бережно погладив старую деревянную рамочку, вас поведут дальше: к самовару с хохломской росписью, к спортивному кубку с именной гравировкой, к настольным механическим часам с двухнедельным заводом и дальше, дальше… И про каждую вещь можно услышать историю. «А это мамина швейная машинка». И снова рассказ…

Швейная машинка моей мамы

Эта швейная машинка появилась в доме вместе с мамой, когда она вышла замуж за папу. Это было ее приданое. Папа – сын той бабушки, что на фотографии. Сказать по секрету, мама никогда на этой машинке толком и не шила. Шить она, конечно, умела, даже окончила курсы кройки и шитья, но ей было совсем не до шитья, и уж точно не до кройки – она работала в школе учительницей. А шила на этой машинке бабушка. И была она настоящей мастерицей и искусницей – умела и латать, и шить, и перешивать.

Две ее внучки-школьницы просто обожали наблюдать за ее работой, когда она, немного поворчав на нитку, которая никак не хотела попадать в ушко иголки, опускала прижимную лапку, бралась за маленькую лакированную деревянную ручку и начинала медленно вращать гладкое блестящее колесо. И под ее руками машинка оживала и начинала разговаривать на каком-то своем стрекочущем языке. Она то тараторила быстро-быстро, без остановки, то говорила медленно, с расстановкой, точно по слогам, а то и вовсе начинала заикаться на одном месте. Бабушка, наверное, понимала этот швейный язык, потому что когда машинка начинала капризничать и отказывалась говорить даже по слогам, она ласково уговаривала ее немного потерпеть, объясняла, что через пару стежков станет полегче, потому что кончится тройная толщина, – и машинка ее понимала и слушалась. Когда же наступал вечер и стрекочущие разговоры заканчивались, бабушка заботливо накрывала машинку тюлевой накидушкой и благодарила за работу: «Хорошая девочка, умница, а теперь отдыхай».

Бабушки уже давно нет, нет и мамы. Внучки выросли и сами стали бабушками. Но они до сих пор помнят с точностью до последней оборки и блестки свои новогодние костюмы, которые придумали и сшили для них бабушка и мама. У старшей был костюм бабочки: окрашенная в лимонный цвет и накрахмаленная до хруста марля с черными кругами из атласа, расшитыми стеклярусом, крылья, густо усеянные мелкими блестящими осколками старых елочных игрушек, маленькая шапочка с усиками из медной проволоки. У младшей – костюм снежинки: та же марля, блестки-осколки, кусочки серебристой мишуры да картонная корона, оклеенная фольгой из-под конфет. Бабочка-лимонница и королева-снежинка – две самые счастливые девочки на свете. «Так есть же фотография, – и из одного из ящиков дореволюционного резного буфета достают старинный обтянутый вишневым бархатом альбом. – Вот же они, красавицы сестрички, а сзади, видите, та самая швейная машинка...»

Сегодня мы все больше становимся холодными прагматиками, равнодушно относящимися к старым вещам. Ну какой смысл обременять себя ненужным уже «барахлом», ведь экономика дефицита, когда вещь, купленная однажды, практически навсегда оседала в наших домах, вроде бы закончилась. Закончилась и «культура бедности», когда мы стирали целлофановые пакеты и подтягивали специальным крючком спустившиеся петли на колготках. Сейчас это красиво называется – «экологическое сознание», но мы-то помним, что все было совсем не так. Но несмотря на «свежесть» памяти, сегодня мы без всякого сожаления, запихнув в самый дальний угол антресоли бережливости каждый своего Плюшкина, безжалостно расстаемся со старьем. Конечно, из окон, как в Италии, мебель у нас не летает, а вывозится в гараж, на дачу или выставляется к помойке, так же, как и одежда, стопочками упакованная в прозрачные целлофановые пакеты, – может быть, кому-нибудь еще пригодится. Все правильно, ведь существует поверье, что на смену старой вещи обязательно придет новая, только сначала нужно расчистить для нее место.

И новые вещи приходят в наши дома и делают их красивыми, современными и функциональными. Паркет, кафель, хром, натяжные потолки – все дорого и престижно. Да вот только безлико в таких домах, как в гостиничных номерах, и холодно, несмотря на стилизованные камины, душевно холодно. И хочется туда, где можно укутаться в пестрый плед, связанный бабушкой из остатков пряжи, включить настольную лампу с зеленым стеклянным абажуром, под которой мама вечерами проверяла тетради, налить чаю в папин стакан в мельхиоровом подстаканнике и согреться. Согреться воспоминаниями о тех добрых временах, когда дорогие нам люди были живы и здоровы: бабушка тихонько постукивала спицами, мама шелестела страницами, прикрыв с одной стороны лампу, чтобы свет не мешал нам спать, папа позвякивал ложечкой, перемешивая чай где-то на кухне. Хорошо было, душевно, и в доме жило добро.

Милые, добрые старые вещи. Пусть они остаются жить в наших домах. Ведь они наши проводники в прошлое, наши воспоминания о тех, кого уже нет с нами, наши машины времени, которые могут перенести нас туда, где нам когда-то было хорошо. И пусть такие путешествия длятся всего какие-то мгновения – мы возвращаемся из них немного другими: чуть добрее, чуть заботливее, чуть мудрее. А это дорогого стоит.

От Издательского дома «БиНО»
Галина Леонидовна Караваева

На главную >