click fraud detection

На главную >
 

Богданов (Боганов) Анатолий Иванович
«На деревенской дороге»

Здравствуйте, дорогие читатели!

Помните забавную притчу о некоем жадном государе и о непомерно суровых налогах, которыми облагал он своих подданных? Как-то раз собрал государь большую дань и спрашивает сборщиков податей: дескать, как у народа настроение? Ему отвечают: плачут. Тогда он посылает за данью еще раз и опять спрашивает: как, мол, народ? Ему снова доносят: рыдают люди. Идите, говорит, собирайте – еще есть, что брать. Третий раз отправляет он сборщиков податей. И вернулись те к правителю на сей раз в великом удивлении, рассказывая, что люди при их появлении начинают веселиться и со смехом говорят: «Берите все, если найдете, у нас все равно ничего больше нет». Вот тогда царь перестал посылать за данью: «Если уже смеются – значит, взять и вправду нечего. Подождем».

На дороге

Вероятно, генетический код русских людей сформирован столь многократным переходом десятков поколений предков через третью стадию, что рождаются они, уже веселясь.

Моя бабушка, ее сестры и подруги прожили почти век, да и были ровесницами богатого событиями двадцатого века. Первая мировая, голод, революция, гражданская война, раскулачивание и продразверстка, голод, репрессии, Вторая мировая, голод, денежные реформы и налоги (включая, например, налог на плодовые деревья, после чего пришлось вырубать сады; налог на велосипеды и т. п.) и т. д... Это только «снаружи», а дома – семьи, родители, дети, мужья – выжившие и нет, и работа – бесконечная, от темна до темна, с детства и до последнего дня, естественная, как дыхание, как биение надежного прочного сердца.

К слову о плюсах «санкций» и их последствиях – налог на плодовые деревья привел к тому, что сообразительное, генетически крепкое население стало их сажать в лесополосах и на улицах. А долгие годы Советской власти, войн и реформ «с конфискацией и деноминацией» приучили жить «на зарплату» и без накоплений, которые все равно не удержишь – и в этом тоже своеобразный плюс. Сплошная библейская благодать и звеняще просторное «игольное ушко», через которое легко туда и сюда много лет ходит целая страна («Легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богатому войти в царствие небесное» ). Мы-то точно знаем, что у Бога добавки не просят. А для всех остальных жизнь пусть расстилается вокруг необозримым минным полем.

Так вот, единственным рецептом выживания и, чего уж там, единственным наследством моих бабушек оказались две бесценные способности – всегда петь и всегда смеяться – в любых условиях, что бы ни случалось. Смеялись они действительно всегда. Даже на немногочисленных черно-белых фотографиях если они не на поминках, то хохочут. Подтрунивали над собой, разыгрывали друг друга, жгуче, порой и жестко шутили над временами, правительствами и над особо отличившимися близкими. И смеялись – да так искренне, заразительно и мощно, что не подхватить было нельзя и обидеться невозможно, потому что будет еще смешнее. Будучи религиозными людьми и соблюдая все обряды и ритуалы, умели шутить и в этом – опять же над собой.

Как-то, собираясь встретиться на Пасху с двумя подругами, бабушка поставила тесто для кулича. Пока оно подходило, выяснилось, что лучше пойти в гости к еще одной подруге, в соседнее село. Тесто обмяли, вытащили из квашни и завязали в большой платок. А надо сказать, привычка к выпечке огромных домашних караваев и куличей, которых хватало для семьи на несколько месяцев, и тут сработала – тесто спеленали в увесистый тугой узел размером с упитанного поросенка. Дорога длинная, весна, солнышко светит. На полпути благочестивые селянки решили зайти в церковь на службу. Пробрались вперед. Народу много, священник читает, хор поет, пламя свечей отражается в золоте окладов, души воспарили к неземным высотам, и тут... раздобревшее от тепла тесто начинает вылезать из платка. А тесто для куличей, если кто не знает, – это великая сила, которую ни удержать, ни остановить нельзя. Это как огонь: дверь закроешь – высадит окно. Узелок объемом с поросенка превратился в прущую из всех щелей плотную маслянистую массу, очертаниями напоминавшую взрослую свинью, и это был не предел. Соседи опасливо посторонились... А тесто перло и вываливалось. Целлофановых пакетов тогда не было, салфеток тоже, в декольте эту шевелящуюся биомассу уже не засунешь и в подол не закатаешь – неприлично как-то, да и вылезет все равно. Пока скорчившиеся от смеха и неловкости бабы протолкались со своим опасным самоклонирующимся грузом сквозь молящихся к выходу, особо активная часть тес­та осела на одеждах прихожан, а сопротивление оставшегося было жестоко подавлено тумаками и сковано смирительной рубашкой узелка. Нарушительницы порядка позорно и спешно удалились, пыля юбками. Служба в церкви продолжилась.

Так вот, когда участницы процесса рассказывали эту немуд­реную историю, от смеха погибали все вокруг. Талант жить заразителен.

А как они пели! Ах, как они пели! И пели тоже всегда. В поле и в церкви, дома и в гостях, в селе и в городе. Если собирались на домашних посиделках, то, сколько бы их ни было, все моментально сонастраивались, как какой-то волшебный, тонкий и точный инструмент, и пели в четыре голоса любой репертуар. Без всякой нотной грамоты, будучи не всегда в ладах и с обычной, они могли моментально переложить на четыре голоса любую мелодию без малейшей фальши.

У моих бабушек не было личных психотерапевтов и коуч-тренеров, интернета и даже книг. Они нигде не учились, кроме как у самой жизни. Но они знали законы Вселенной – были неизменно позитивны, не ныли, не страдали и не жаловались, умели благодарить за все происходящее, ценить минуты радости. Им был ведом секрет успеха: для того чтобы жить хорошо, нужно все время что-то делать. Лень – это болезнь, а то и грех. И неважно, что это за дело – грядка, стежок, пирожок, улыбка или песня. Главное – не останавливаться. Знали они и рецепт вечной бодрости и энергичности – он в заботе о других, с детства до старости, без перерыва на страду и войну.

 

Прошлое – это пролог. И пока притча о жадном правителе все длится и длится, как дурной сон, лучше продолжать петь и смеяться, между делом пополняя генофонд оптимизмом и изобретательностью, чтобы помочь следующим поколениям отличаться от нас, изменить мир и поставить точку в повторении дурных снов. Склероз нельзя вылечить, но о нем можно забыть, как говорила Раневская.

Да, наша беда в том, что мы слишком серьезны. «Серьезное лицо – это еще не признак ума. Все глупости на земле делаются именно с этим выражением лица...

Улыбайтесь, господа, улыбайтесь!» 

* Евангелие от Матфея, гл. 19, ст. 24; Евангелие от Луки, гл. 18, ст. 25.

** Г. Горин, сценарий к кинофильму «Тот самый Мюнхгаузен».

От Издательского дома «БиНО»
Анна Владимировна Щетинина